Педагогическая поэма и казнь: почему система Макаренко не сработала для всех и что это говорит о природе человека
Советская педагогическая легенда гласит: гениальный педагог Антон Макаренко взял беспризорных отбросов общества и сделал из них людей. Его «Педагогическая поэма» стала священным текстом, доказательством всемогущества воспитания. Но затем наступает горькое послевкусие. Масштабные попытки внедрить его методы в обычные школы и детдома потерпели сокрушительный, хотя и замалчиваемый, провал. Почему? Официальная версия винит формализм, отсутствие кадров, искажение идей. Однако существует иное, куда более жёсткое и неудобное объяснение, вырастающее из личного опыта миллионов, учившихся в советской школе. Объяснение, которое ставит под сомнение сам фундамент гуманистической педагогики.
Миф о «перековке» и реальность селекции
Апологеты Макаренко говорят о «перековке человека». Но давайте взглянем на «исходный материал». Кто были его колонисты? Это были не дети потомственных крестьян или рабочих. В массе своей это были дети
«бывших»: разорённого офицерства, чиновников, интеллигенции, духовенства, купечества. Социальный катаклизм выбросил их на дно, но не уничтожил главного –
внутреннего культурного кода, заложенного в раннем детстве.
Эти дети, даже опустившись до воровства и грабежа, несли в себе незримый багаж: усвоенные до революции нормы речи, понятия о чести и долге, культурные референции, структурное мышление. Макаренко, сам выходец из этой среды, говорил с ними на их же языке. Его система – строгая дисциплина, риторика общего дела, апелляция к совести и эстетике – была не прививкой, а
пробуждением уснувших качеств. Он не лепил из глины, а оттирал до блеска уже существовавшую, но запачканную гравюру. Его успех – это успех
реабилитации падшей элиты, а не алхимического превращения свинца в золото.
Неверный диагноз и смерть для пациента
Затем система, возведённая в догму, пошла в народ. Её попытались применить к принципиально иному контингенту – детям рабочих и крестьян первых поколений советской эпохи. И здесь она дала сбой, обнажив свою истинную природу.
Ребёнок из семьи, где выживание было главным культом, а речь сводилась к приказам и мату, приходил в школу с иной операционной системой. Ему были чужды абстракции «чести коллектива», «сознательной дисциплины», «ответственности перед общим». Его природные поведенческие стратегии – подчинение силе, хитрость, осторожность, стадный инстинкт или примитивный бунт.
Что делала с ним казённая версия макаренковщины? Она предъявляла ему ультиматум: немедленно усвой чуждые тебе сложные ценности. Формальные «отряды» не давали реальной власти, а лишь имитировали структуру. «Общие собрания» вырождались в ритуалы публичной порки, где коллектив, этот мифический «воспитатель», на деле становился орудием травли и утверждения грубой иерархии. Труд превращался в бессмысленную повинность.
Для ребёнка из интеллигентской семьи критика на собрании была ударом по чувству собственного достоинства, которое у него
было. Для ребёнка из среды, где достоинство ежедневно попиралось, это было лишь очередным подтверждением мирового порядка: сильные унижают слабых. Система, предназначенная для пробуждения лучшего, для него становилась инструментом
закрепления худшего. Она не воспитывала, она
сортировала и давила.
Школа как сито: личный опыт поколений
Любой, кто учился в советской школе, видел это невооружённым глазом. Одни дети – «породистые», из книжных семей – схватывали материал, рассуждали, даже бунтовали утончённо. Другие – «быдло», с рабочих окраин или деревень – тупели на уроках, отвечали агрессией на любую сложность, отвергали культуру как нечто враждебное. Учителя, замученные попытками «подтянуть всех», на деле лишь констатировали разницу. Никакие педагогические приёмы не могли превратить вторых в первых.
Почему? Официальная наука твердила о «влиянии среды». Но среда – понятие растяжимое. Гораздо честнее признать: мы наблюдали
наследственность социального типа. Не генов в биологическом смысле, а
устойчивого комплекса поведенческих, когнитивных и ценностных паттернов, передающихся через семью как единицу культуры. «Гены интеллигента» – это не цепочки ДНК, а миллионы слов, прочитанных вслух книг, услышанных споров, усвоенных моделей рефлексии. «Гены быдла» – это наследие среды хронического стресса, бедности, примитивного труда и выученной беспомощности, воспроизводимое из поколения в поколение.
Макаренко имел дело с носителями первого комплекса, временно сбитыми с пути. Государство пыталось применить его рецепты к носителям второго. Результат был предсказуем: не воспитание, а
естественный отбор в казённых стенах.
Крах педагогического оптимизма и новый реализм
Таким образом, провал тиражирования системы Макаренко – не случайность, а
диагноз. Диагноз несостоятельности мифа о всесилии воспитания, игнорирующего исходное качество человеческого материала.
Этот провал обнажает жёсткую, антиутопическую истину:
- Люди не равны по своему воспитательному потенциалу. Этот потенциал предопределён сложным сплавом наследственности и ранней социализации, который крайне инерционен.
- Педагогика – не всемогущий лекарь, а, в лучшем случае, хирург или тренер. Она может шлифовать алмаз, выправлять вывихнутую, но здоровую конечность, но не может сделать из песчаника гранит.
- Универсальные системы обречены на вырождение. То, что работает для реабилитации одной социальной группы (падшей элиты), становится орудием угнетения и селекции для другой (социальных низов).
Следовательно, честная педагогика будущего должна отказаться от утопии «перековки» в пользу
реалистичной селекции и дифференциации. Её задачи:
- Раннее выявление носителей высокого культурно-интеллектуального потенциала (тех самых «алмазов») и создание для них элитарных, требовательных условий для роста.
- Для остальных – не лицемерные попытки вбить в них чуждые абстракции, а прагматичное формирование социально-адаптированного, дисциплинированного исполнителя через чёткие правила, простые смыслы и трудовые навыки.
«Педагогическая поэма» Макаренко останется блестящим памятником тому, как можно вернуть к жизни
уже готовую, сложную человеческую душу. Но её трагическим эпилогом стала «педагогическая казнь» – попытка применить её методы ко всем подряд, обнажившая непреодолимую пропасть между разными типами людей и похоронившая наивную веру в то, что из любого человека можно сделать человека. Школа – не плавильный котёл. Она – лакмусовая бумажка, беспристрастно проявляющая то, что принесено из дома. И никакой гений-педагог не в силах изменить эту химию.
